Dmitry Belyansky обострилось чувство прекрасного

“Индуктор”


(c) Дмитрий Белянский

2008

ИНДУКТОР

Повесть о настоящем

 

1.

Сначала реальность неотличима от галлюцинаций, потом становится общей их частью, а после и вовсе превращается в одну из них. Пугает неуловимость происходящей метаморфозы – только успеешь подумать, что тебе снится бабочка, как сразу оказываешься в ее сне.

Нас не этому учили, хотя умеете ли вы искать общее во всех случаях расстройства сознания у разнообразнейших представителей рода человеческого так, как это умею делать я? Мой секрет прост и вы тоже можете им овладеть, если потратите одну минуту своего времени, чтобы вдуматься в то, что я сейчас вам скажу. Где звучит ваш голос, когда вы думаете про себя? Ваши мысли находятся в гортани – вы постоянно, но беззвучно, произносите их. Тогда что это за другой голос, который звучит над вашей головой, немножко позади и чуть выше вас? Это наш общий голос, голос коллективного бессознательного. Та самая бабочка, которая порхает над тобой. Сейчас говорю я, и я физиологически чувствую, что мои мысли звучат внутри меня самого, но, к примеру, про неотличимость реальности от галлюцинаций было сказано не мной, а бабочкой. Значит, это же было сказано сразу всем.

Другое дело, что я сейчас один. Если же я окажусь в компании с теми, кому мне надо поставить диагноз, мы все вместе услышим бабочку. В этом-то и Метод – то, что мне скажет она, она говорит им, но я-то вижу ее во сне, а они уже снятся ей. Просто, не правда ли?

Сначала прозвучал телефонный звонок, но я разговаривал с коллегой и не успел снять трубку. А потом ко мне в клинику принесли странное письмо – после обычного долгого вступления о деликатности дела, меня попросили навестить семью, глава которой, 55-летний мужчина, похоже, сошел с ума. Никто бы не обращал внимания на его выходки (длинный и подробный список которых прилагался), если бы происходящее с ним не носило ярко выраженный суицидальный характер – мало того, что папа постоянно разглагольствовал об узлах и веревках, так еще и вокруг дома стали находить повешенных птиц и животных (по этому эпизоду список не был составлен).

Меня пригласили, с очевидностью испугавшись то ли папиного самоубийства, то ли громкого скандала в связи с истреблением ни в чем неповинного зверья – до сих пор им еще удавалось всё скрывать, да и его, собственно, никто так и не смог поймать на горячем, но семья понимала, что всё это вопрос времени. К письму прилагался чек и адрес дома, в котором мне предлагалось просто отдохнуть недельку, притворившись частным лицом, а попутно диагностировать эту ситуацию. Поскольку отвечать согласием было некуда, пришлось отправляться в никуда.

Забегая вперед скажу, что они совершенно зря не приложили к этому письму два списка. Первый – домашних, второй – список повешенной живности, ведь и то, и другое дало бы мне возможность нащупать архетипы. Старик он или Тень? Ведь одно дело, если папа повесил курицу, и, совсем другое, если повесил ворону. Тем более важно место, в котором это произошло: ворона, повешенная возле дома, имеет совершенно другой смысл, чем ворона, висящая в лесу. Есть же, в самом деле, милая сельскохозяйственная примета в наших местах – хочешь избавиться от ворон, повесь на огороде одну из них. А если повесил кота? И, та же деталь, в доме или на дворе? Своего или чужого? Отсылка ли это к Эдгару По или же к Витольду Гомбровичу? Вот тут-то бы и пригодился список домашних – папа наш, собственно, кто? Дон-Кихот или Лев Николаевич Толстой? Или Эрнест Хэмингуэй? Наконец, кто из его домашних написал кляузу в психиатрическую клинику и вызвал меня?

Но если б вы хоть раз были в нашей ординаторской, в которой между старшими врачами идет бесконечный спор, кто из них Карлу Густаву Юнгу был лучший ученик, вы поймете, почему я с радостью покинул всё и отправился в поле. Слушать бабочку.

Я ведь не умею ни спорить, ни говорить так, как они, да и Юнга их я живьем ни разу не видел, и авторитетом не пользуюсь по относительной молодости лет, но зато я умею слышать. Себя. И бабочку.

 

2.

Во-первых, с чего ты взял, что я бабочка? Во-вторых, почему я должен постоянно говорить что-то тебе и другим? Думаешь, мне это не надоело? Сон-то всё тот же, понимаешь?

Опять одно и то же. И, кажется, с теми же. И кончится также. Я – бабочка? Нет. Тварь ли я дрожащая? О, несомненно. Зато вы все поголовно личности. Но всё те же. И одно и то же у вас. И кончается также. Ты попал в петлю, дружочек, и петля сужается – это же тебе не веревка, чтобы ее разрезать и зашить, а змея без начала и конца, и раз ты попал, то уже не соскользнешь.

 

3.

Вещей со мной было не то чтобы много, но в поезде я начал сомневаться – а существует ли в действительности сумасшедший старик, к которому я еду, или же я стал жертвой розыгрыша коллег и начальства, ведь они явно меня недолюбливают? Отправили в какую-то глушь, чтобы избавиться от моего присутствия и посмеяться в лицо, когда я вернусь обратно ни с чем. Да и слишком легко меня отпустили, профессор сам пообещал присматривать за моими больными – зачем ему это, учитывая насколько дискомфортно он всегда себя чувствует в моем присутствии? За что он меня ненавидит? Разит от меня потом что ли?

Дом, судя по адресу, находился за городом и тащить туда свои баулы «вслепую» не хотелось, поэтому сперва я зашел в гостиницу, снял на день самый дешевый номер и немного полежал на кушетке, размышляя над тем, не оказался ли я в ловушке? Но делать-то все равно было нечего – раз приехал, то надо дойти до цели. А если цели никакой нет? Вернуться обратно в клинику, стать жертвой насмешек и всю свою жизнь ловить глумливую улыбку профессора, когда повернешься к нему спиной? Так нельзя. Даже если старика никакого нет, надо повести себя иначе – проведу неделю здесь, в гостинице, придумаю историю болезни и типажи домашних, а к ним вернусь уже с отчетом. Любопытно, будет посмотреть на эту морду, когда я скажу им, что старик повесился! Не окажется ли сам профессор после этого одним из моих пациентов? То-то было бы забавно.

Это ведь совсем несложно всё самому придумать. Есть сумасшедший старик – аккуратный клерк, проработавший всю свою жизнь начальником местного отделения главного банка и теперь ушедший от дел на покой. Есть его жена, за годы семейной жизни превратившаяся в абсолютное домашнее животное, обеспечивающая быт и уют, потакающая причудам и, втайне от других членов семьи, отрицающая его сумасшествие. Ну, а как иначе – если она, в силу своего образа жизни, отрицает наличие у людей разума вообще, то какие могут быть сумасшедшие? Нет ума, нет схождения. Конечно, у них есть дети – один или двое, скорее, девочки, потому что мальчики не стали бы спасать папу от суицида, помня о неплохом наследстве. У этих девочек есть мужья, небогатые и вынужденные вписываться в папин дом, а он их, разумеется, ненавидит. Вот и весь набор, за исключением прислуги. Если есть служанка, то она должна быть младше папы лет на 10, чтобы быть его тайной любовницей или любовью. Друзей у семьи нет, кроме светских связей со священниками и врачами. И если так, то меня, с очевидностью, вызвала дочь, искренне обеспокоенная его состоянием. Но я не успел приехать, папа уже повесился и мне ничего не оставалось, кроме как поговорить со всеми и успокоить всех, кого было можно.

Да, именно так это произошло. Я приехал в город и, распросив дорогу, шел с вокзала мимо огромного костела, когда из него вышла похоронная процессия – впереди шел священник, а за ним несли гроб, и шли жена, дочь, зять, служанка, еще какие-то люди. Пропустив их, я дошел до дома и оказался внутри, где не было никого, но потом дождался хозяев с похорон, пожил с ними, поговорил о старике, вот и вся история. Интересно, читал ли профессор Гомбровича? Детали с набором архетипов можно взять и там. Эта штука, полагаю, здорово прочистит ему мозги.

Но все же пора собираться. Оставив вещи, я вышел и медленно направился к дому. Путь был неблизкий и, по дороге, я вновь начал размышлять над тем, что я встречу там, куда иду. Вариант «ничего» просчитан еще в гостинице и я знаю теперь, как поступлю, если так и случится, но есть же еще вероятность, что всё это правда. Что чей-то папа сошел с ума и домашние боятся увидеть его раскачивающимся в петле, потому что он им, в конце концов, папа, каким бы домашним тираном он не был, а ведь он точно тиран, иначе зачем было писать мне анонимные письма? Вычислит ли он меня? Раскроет ли, что я не гость, а психиатр и приехал его спасать? Вряд ли, я, к счастью, еще молодо выгляжу – мне под 40, а с виду не дашь и 30, может быть, он и примет меня за безобидного очкарика. Плюс, человек, поглощенный мыслями о самоубийстве, погружен в свой мир, в котором мне суждено оказаться и, желательно, не в виде чудовища, а в виде спасителя, возвращающего его к архетипу. Боже, чего ему не хватает? Жизнь прожита, достаток достигнут, дом, семья, которая искренне о тебе заботится – почему Петля становится более привлекательной, чем Мать и Дочь? И причем здесь звери?

Я иду мимо чьего-то хозяйственного двора, на котором бегают куры, и думаю, конечно, о том, вешал ли он кур. На стене деревянного сарая, на гвозде, висит почему-то рваная восьмерка, символ Уробороса, я машинально снимаю ее и сую в карман. Дальше небольшая речка, мост над ней и над лесом на обоих ее берегах – я всматриваюсь и вижу веревку на одном из деревьев. Всё верно, всё так и надо, я всё больше и больше погружаюсь в его материал. Когда я вступаю в лес, меня не покидает странное ощущение, что за мной кто-то идет – немножко позади и чуть выше меня. Есть! Это бабочка. Значит, я скоро услышу ее речь.

Дом уже виднелся вдали, но пока нельзя было сказать, жилой он или нет, так что вопрос с розыгрышем не прояснился. Я сошел с лесной тропинки под дерево, чтобы справить нужду, и внезапно увидел ворону. Она висела на уровне моего лица. Мертвая. В петле. Клюв был раскрыт и я, конечно, не удержался и засунул туда палец. Ворона не на огороде, а в лесу – это раз. Высота петли достаточна, чтобы подвесить человека – это два. И тут я услышал бабочку – это три.

- And the Raven never flitting... – сказала бабочка.

- Не обманешь, - пробормотал я, возвращаясь на тропу, - это другая сказка.

И тут же вступил в коровью лепешку. Отчищая ее с туфли веткой, я смотрел и смотрел на дом. Теперь он был гораздо ближе, но ответа на свой вопрос я по-прежнему не получил. Наверно, со стороны мое приближение к дому выглядело смешно – я проходил несколько шагов, замирал и вглядывался, потом проходил еще несколько и снова останавливался, пока наконец не дошел до двери. Я позвонил.

 

4.

Дерни за веревочку, доченька, и дверь откроется!

Время кружится, спираль сжимается. Все спят, а кто-то еще не спит, еще не понял, но ты спи, котеночек, усни, угомон тебя возьми, придет серенький волчок и укусит за бочок. Серый волк придет, колыбелька упадет.

Вот ты и пришел сюда, хоть еще стоишь снаружи. Скоро освоишься, а как освоишься, так и останешься, а я вернусь и опять одно и то же. Не соскользнуть тебе, не выпутаться.

 

 

5.

- Здравствуйте, - сказал я женщине, открывшей мне дверь. Ее рот был изуродован шрамом, выглядевшим как продолжение линии рта, опускающейся к подбородку, глаза бесцветны, лицо серо и тускло. – Вы сдаете комнату?

- Подождите секунду, - ответила она и, отвернувшись куда-то вглубь, прокричала безо всякого выражения: «К нам гости, спрашивают про комнату».

- Иду-иду, - раздалось из дома, и по деревянной лестнице ко мне спустилась огромная, бесформенная дама в ситцевом платье, заколотом на груди на булавочку.  – Вы хотите у нас погостить?

- Да, мне нужна комната и, если возможно, пансион, - я засмущался, словно ждал какого-то другого вопроса. Дама, впрочем, оказалась крайне оживленной и начала говорить без умолку, рассказывая мне и о свежем здешнем воздухе, и о пансионе, которым она по праву может гордится. Ее добродушная болтовня несколько отогрела меня и, хотя мне обычно невыносимо тяжело говорить с людьми вне своей клиники, я почувствовал к ней симпатию. Она спросила, как меня зовут, и я, не подумав, ляпнул в ответ «Витольд Гомбрович» - это не произвело на нее никакого впечатления, кроме того, что она начала вставлять в свою речь слово «Витольд», ласково посматривая на меня при каждом произнесении якобы моего имени.

У них было две комнаты, которые мне предложили на выбор. С первой случился конфуз – хозяйка распахнула дверь и я увидел на кушетке сперва обнаженную женскую ногу, потом бедро, потом задранное платье и молодую женщину немногим за 30-ть, лежащую на кровати. Женщина встала, оправилась, кивнула мне в знак приветствия и, с невозмутимым видом, вышла. Хозяйка пояснила, что это ее дочь и повела меня дальше наверх. Вспоминая то ногу, то бедро, то платье, то лицо, то кушетку, я перестал слушать произносимые мне слова, которые лились беспрерывным потоком и, вырвался из череды этих ярких вспышек в моем сознании, только тогда, когда мы перешли к обсуждению цены комнаты. Цена оказалась недешевой – не формальной, как я ожидал, ведь я приехал погостить у них только по легенде. Но в комнате стояло две кровати и я решил спать на обоих по очереди, раз так. С пансионом тоже было всё понятно – завтрак приносили в комнату, а ужинать надо было с хозяевами. Видимо, ужин и будет той самой сценой, на которой развернется действие, соберутся все и прилетит бабочка.

- Хотя вот что странно, - размышлял я, отправившись в гостиницу за своими вещами, - она же ни слова не сказала о своем супруге. Пока я видел только трех женщин, Троицу, да и цена не соответствует поводу приглашения. Почему же так? Может, все-таки розыгрыш?

Я без приключений второй раз добрался к дому, поднялся в свою комнату, подошел к полосатому матрасу, такому же, как и тот, на котором лежала нога, и начал распаковывать вещи. Держа в руках пишущую машинку (я по легенде собирался представиться писателем, чем было бы удобно оправдать задаваемые мной вопросы), я еще сильнее начал сомневаться. Существование дома и наличие в нем людей, факт сдачи комнаты вовсе не отрицал мою первоначальную догадку о розыгрыше. Может быть, просто мое начальство решило избавиться от меня на какое-то время? За что он меня так ненавидит? Почему для него я настолько невыносим, что неделя, проведенная мной в глуши, покажется для профессора раем? Но ворону-то я видел. Не понимаю.

Я бросился на кровать и заснул.

 

6.

Тянется омерзительно время – от пробуждения до пробуждения. Замыкается циферблатом часов, кусает себя за хвост. Вот и петля. Всё схлопнулось, выхода нет, ты внутри… Змея пожирает себя, петля затягивается.

Надо затянуть узел, выдавить всю эту пустоту из себя, сдавить окружающий мир до этой точки, из которой, единственно, и возможен переход в другой мир. Все сужается, сужается вокруг тебя… Петля вытесняет твою пустоту, превращая тебя самого в смысл.

 

7.

Я проснулся, увидев ее лицо. Мертвые глаза, заживший шрам, слабая попытка улыбки, равнодушный голос.

- Просыпайтесь, пожалуйста, господин Витольд, пора завтракать, - сказала она.

Розыгрыш или не розыгрыш? Где я нахожусь на самом деле? Почему я здесь?

Снова заснул и снова ее лицо.

- Просыпайтесь, - говорит она, - вот и завтрак. Вы вчера жареную яичницу не съели, так я вам сегодня в мешочек отварила.

И снова ее лицо. И та же фраза. И снова заснул.

Я встал и склонился над второй кроватью – постель смята, я ведь сплю на них по очереди. Мне бы все-таки поговорить с бабочкой, той что немножко позади и чуть выше меня.

- Эй, вставай!

Мы вышли из дома во двор, я впереди и она за мной. Яркий солнечный день, обычный хозяйственный беспорядок – мотыги, инвентарь, кирпичи, хлам. Домик для прислуги, где она спит ночью, но сейчас он пуст и через окошко видна только узкая железная кровать, кукла, шитье. Деревце подвязано веревочкой. Ничего странного.

Вернулся и снова заснул. Проснулся ночью, встал, склонился над второй кроватью, позвал бабочку. Я почему-то перестал ее слышать и вышел во двор сам.

Ночью он такой же. Тот же хлам, то же деревце, в домике для прислуги на кровати она спит. Как мертвая.

- Господин Витольд, просыпайтесь! Просыпайтесь, господин Витольд! Я сегодня выходная и госпожа сама придет к вам убирать. Просыпайтесь, завтрак стынет.

Я сел на кровати. Кажется, окончательно вернувшись в реальность. Одел рубашку, повязал галстук, посмотрел на другую кровать и увидел веревочку, привязанную к ее ножке. Погладил матрас. Ну и ничего, это всё ничего не значит, можно завтракать.

Хозяйка пришла и стала убирать, непрерывно болтая, но ее трескотня сильно обрадовала меня – папа все-таки есть и явно со странностями. Уже не из обычной вежливости, а с профессиональным интересом я стал внимательно слушать то, что она рассказывала. История, впрочем, была самая обычная. Он много работал, она посвятила свою жизнь дому, тем более что они всегда сдавали в нем комнаты и приходилось обслуживать гостей, т.е. постоянно готовить и убирать, потому что Эльза с этим не справлялась.

- Вы ведь верно знаете, Витольд, - говорила Анна, - что есть женщины, которые умеют хорошо готовить, и есть женщины, которые умеют хорошо убирать. Вот Эльза может поддерживать неправдоподобную чистоту в доме и в комнатах, а я все же королева кухни. Сколько людей к нам возвращалось вновь и вновь только, чтобы кулинарии моей отведать!

Откуда взялась Эльза и что это за шрам на ее губах – она не рассказала. Про Лизу, которую я застал на кушетке, тоже стало понятно немного. Она уже несколько лет замужем, но детей у нее нет, а ее муж достаточно странный субъект без особого рода занятий. Фактически, все висят на их с Эдуардом шее. Эдуард своего зятя ненавидит, что простительно, так как Лизу он очень сильно любил и баловал, и теперь он, с одной стороны, рад, что она до сих пор живет с родителями, а, с другой, не понимает, почему Боня даже не задумывается о том, чтобы переехать с Лизой в свой дом, пусть даже и арендованный. Может быть, потому что отношения у них не клеятся, никакого интереса друг к другу они не выказывают и даже живут в разных комнатах? Еще у Бони постоянно гостит его родной брат, пастор, человек приличный и строгих правил – его всегда с радостью и уважением принимает семейство.

Cидя на матрасике, я слушал Анну и понимал, что в данной семейной конфигурации меня абсолютно некому было пригласить – она не считает своего мужа сумасшедшим, их дочь ярко выраженный аутист, а для такого зятя, как Боня, напротив, смерть тестя разрешает огромное число бытовых проблем и нет мотива вмешиваться, чтобы спасать его от суицида. Неужели все-таки розыгрыш?

Тем более, что Анна сама прекрасно понимала, каким образом необходимо разрешать проблемы ее мужу, который, по ее определению, «сильно тоскует, отойдя от дел».

- Я ему говорю: «Эдуард, послушай меня!», - она облокотилась на швабру, - «была твоя жизнь и был в ней длинный эпизод, связанный с твоей работой. Ее надо разрезать, эпизод взять и выбросить, а потом зашить!». Понимаете, Витольд? Просто разрезать и зашить!

Я не стал цитировать ей Юнга, который учил, что человек не в состоянии отказаться от архетипов и остаться человеком (также, как нельзя отказаться от жизни и остаться живым), поскольку этим выдал бы себя. Но, поскольку она считала меня человеком по имени Витольд Гомбрович, я спросил ее, а что она собирается предпринять, чтобы ее муж грустил поменьше? Не собирается ли она, в частности, организовать маленький пикник?

Она ответила, что именно пикник, на ее взгляд, является прекрасным способом развеяться, но семья все никак не соберется на него и нужен какой-то повод, чтобы поехать.

Полученное подтверждение означало, что времени на диагностику у меня оставалось в обрез, потому что на пикнике Эдуард повесится, если я что-то понимаю в организации декораций суицида.

- Жизнь как зебра, - сказал я матрасику, когда Анна ушла, - сначала белая полоса, потом черная полоса, потом странгуляционная полоса.

 

8.

Колораточка. Черная ряса, белый воротник. Матрасик. Черная, белая, странгуляционная. А  ей то что делать, куда деваться? Рано ж еще вроде туда, к этой, разрезать и зашить, значит, вот и прилегла на кушеточку, кошечка легла в колыбельку, а не играет с ней никто. Подергай за веревочку, доченька, он и повиснет.

Как они  тебя обманули! Один на шею колоратку, другой на палец – обручальное кольцо. Крестики-нолики. Третий вообще в петлю полез. На веревочку нанижешь запретный плод, а Уроборос и покусает эти четки. Перебирала, значит, да, пока не нашла себе, а? Вдумчивость отцов, переборчивость дочерей и приводит к медленному вползанию. Вползает, вползает, да не в тебя, а в него. Колораточка. Матрасик. Коленки подогнуть.

 

9.

Семья сидела, опустив глаза в тарелки и делая вид, что ничего не происходит. Между тем, папа, глядя на меня в упор, произносил дословно следующий текст: «Ты пришел, чтобы затянуть узел. Найти этот конец, за который нужно потянуть, чтобы всё наконец сомкнулось. Бесконечный круг времени моего действительно сейчас затянется в петлю. Человек всегда движется прямо, даже когда петляет. А вместе с ним прямо движется и тень. Но тень отстранена. Значит, она осознает, насколько криво идет ее человек. Как поезд, который мчится вроде прямо, но по кривым, закольцованным рельсам».

- Старик и Тень, - подумал я, а он продолжил говорить: «Санчо-Панса  безумствовал на пару с Дон-Кихотом. И тоже был всегда на несколько шагов поодаль. Как душа, вылетевшая из тела и неспособная теперь хоть на что-то повлиять. Ни на движение тела, ни на вынос и закапывание. Понимал ли он больше? Вряд ли, но смотреть было удобнее».

На Дон-Кихота Эдуард был похож усами и бородкой, но выглядел на порядок респектабельнее. Он отлично держался, был доброжелателен, будто бы шутил, а не зачитывал вслух приговор собственному рассудку. В монолог вмешалась Анна – она подложила мне еды на тарелку, передала соль Эдуарду, улыбнулась Лизе, сидевшей напротив нее с каменным выражением лица.

Папа затарабанил пальцами по столу, продолжая вглядываться мне в лицо.

- Кем становится человек, затягивающий петлю? Палачом?

Я промолчал.

- Или ее продолжением?

Я молчал.

- Выходит, не человек затягивает петлю, а петля человека.

- Будьте добры, Анна, передайте мне еще рагу, это удивительно вкусно, - я не выдержал и тоже опустил глаза в тарелку, сделав вид, что сосредоточен на еде.

- Предположим, есть что-то, что вращается, и прикрути ты к этому, что вращается, нечто, что прямо, неподвижно и гибко, то оно тоже начнет вращаться. Время, события, люди, семья, дом – все выстроено по прямой, вращаются одни слова. И эти слова могут не иметь значения, но по факту их произнесения образуется круг, калейдоскоп, и бесконечное движение, без начала и конца, без хвоста и головы. Потому что петля имеет границы, а где кончается веревка, затянутая в петлю, и насколько большой может оказаться петля, втягивающая в себя веревку?

Эдуард прервался и потянулся за редиской. Он воткнул в нее зубочистку, обмакнул в соль и закинул себе в рот. Медленно пережевал. Потарабанил пальцами. Взял в руки ложку.

- Ложка замечательный предмет, очень интересный символ. Как так получилось, что никто не обращал внимания, что это стальная петля, а мы едим содержание внутри этой петли? Нальешь суп – получишь суп, возьмешь чуть жаркого – получишь жаркое, удивительно, правда? А ведь это просто металлическая петля, стальной узел с заполненной пустотой. Чем эту пустоту заполнишь, то и получишь. Удивительно! Не понимаю, что люди находят увлекательного в том, чтобы сгибать ложки взглядом или глотать их. Она удивительна просто уже своей природой.

Он положил ложку.

- Плоха та веревка, которая не стремится стать петлей. Что есть петля?

Я решил все-таки начать ему отвечать и робко сказал: «Кружок, узелок и прямая линия?».

- Нет, - явно довольный моим ответом улыбнулся папа, - это круглая дверь в другой мир!

К счастью для меня, в этот момент в столовую вошел прилично одетый молодой человек с безвольными чертами лица. Это, вероятно, и был Боня. Поздоровавшись кивком с присутствующими, он сел рядом с Лизой, даже не глядя в ее сторону.

Эдуард посмотрел на него с нескрываемой ненавистью, а потом представил его мне, делая паузы после каждого слова: «Это мой зять. Ее муж. Супруг моей дочери. Она за ним замужем. Он глава ее семьи. Они муж и жена».

- Очень приятно, - кивнул Боня, не глядя на меня.

Эдуард смотрел в упор на своего зятя, одновременно отщипывая мякоть от куска хлеба, сворачивая ее в шарики и катая по столу.

- Как бы Христос накормил верующих пятью хлебами, если б не раскатывал по столу хлебные мякиши?, – спросил он у меня после паузы.

- А чем был бы священник, если б не надевал каждое утро на горло белый накрахмаленный ошейник?, – мне отчего-то показалось необходимым задать ему этот вопрос.

Боня покраснел и громко царапнул вилкой свою тарелку. Эдуард внимательно посмотрел на него, потом снова на меня: «Колоратку?».

- Колоратку, - согласился я.

- Но и я каждое утро повязываю галстук, завязываю шнурки, - стал рассуждать папа, продолжая изучать Боню, - от чего же я отказываюсь, проделывая этот ритуал и куда он меня приводит? К шнуркам же не привяжешь целый мир, хотя почему бы им не оказаться индуктором по отношению к нему. Ведь туже затягивая шнурки, я как бы сдавливаю мир до его сути, распуская их – возвращаю мир к его привычным пределам.

Боня явно не знал, куда ему деваться. Эдуард вновь затарабанил по столу.

- Говорят, Солнце огромный газообразный шар. Такой же плотный, как морская вода, и когда, спустя миллиарды лет, оно погаснет – шар расползется по всей Солнечной системе, а потом вновь соберется в одну точку, станет твердым. Как оно будет расползаться – я еще могу понять, также как молоко разливается по столу, но как соберется назад? Как разлитое по столу молоко превратить в творог, чем можно собрать его? Где эти веревочки Господа нашего, крутит ли Он их в Своих руках? Но веревочки есть, ведь получается же чудо, когда затягивается на шее белый воротничок и обычный человек, грешный и смертный, становится одним из тех, через кого Господь говорит с нами.

Боня закашлялся. Лиза, сидящая рядом, медленно подняла руку с мундштуком и, дождавшись пока Эльза поднесет ей спичку, глубоко затянулась. Кот, разлегшийся на ее коленях, недовольно спрыгнул на пол.

- Итак, воротничок, галстук, шнурки – все это делает нас другими людьми, вносит смысл, - продолжал говорить Эдуард. – Как и кольцо. Обручальное выносит тебя в замкнутый мир семейной жизни, живущий по абсолютно другим законам. А этот перстенёк, в чем его смысл, в чем меня замыкает он? А веревочка, вот, самый незатейливый предмет, но самый глубокий с точки зрения его функции – он непросто окольцовывает, он лучше всего стягивает, сдавливает, душит, вытравливает из тебя пустоту. И пустые слова, бесконечные слова, ведь не зря же у повешенного вываливается язык. А у повешенного Ворона что вываливается? И вываливается ли наружу?

Я подумал, что у повешенного Ворона в гортани есть маятник языка и что Nevermore – это в чистом виде бой часов, как у кукушки, но вслух не стал это произносить.

Да и не требовалось, Эдуард все закончил сам: «Может быть, наоборот, внутри образуется дверь, достаточная чтобы войти и увидеть, как там всё устроено? Нет, не внутри Ворона, в другом мире, ведь ты же в нём и окажешься. Священник одевает воротничок и из его уст вылетают слова Господа. А что случится, если священник оденет веревочку? И насколько туго священнику надо шнуровать шнурки? Но всё это ложные сущности – на воротничок не оденешь петлю, обручальное кольцо не сдавишь: это всё фикция, имитация сдавливания вещей до их природы, но на этом точка, а сдавливание-то бесконечно...».

Папа помолчал. Посмотрел куда-то под стол – похоже, там сидел кот, ушедший с колен Лизы. Улыбнулся коту. Вновь поднял глаза на меня.

- Ну вот она одевает булавочку на халат, чтобы не вываливалась грудь, - сказал он наконец, указывая вилкой на Анну, - но это сплошное лицемерие и ложь. Она никогда их не спрячет полностью, груди можно только расстегнуть, но не спрятать.

 

10.

Ты распадаешься, как кольца кушетки, на которой я лежу. Ты расползаешься, как трещины на потолке, на который я смотрю. Ты разбираешься, как кости рыбы, которую я ем. Ты разлагаешься на плоть и на хлебный мякиш, которым можно выкатывать шарики по столу. Но не я надевал этот белый воротничок, отчего же мне мерещится, что ты Бого-Матерь, Бого-Дочь и Дух Святой со свисающей веревочкой из кончиков губ? Почему не он смотрит на тебя, почему я не могу отвести от тебя взгляд? Почему булавочкой ты связываешь свою грудь? Почему веревочкой свой продолжаешь рот? Отчего ты тычешь мундштук между своих губ, выдыхая дым? Ты моя религия и моя любовь, ты не на кресте погибла, тебя удавили. Сначала колечком, потом пружинкой, колечком, пружинкой, колечком, пружинкой, вот и кушетка, а над ней потолок, а в потолке трещинка, а на дворе веревочка. А из веревочки узел, а узел на узел, узел на узел, там снова пружинка, и снова кушетка, и ты на той кушетке, и я на той кушетке, но что мне распятие, то тебе удушье.

Но тут и выполз этот заблудший пастор, ловец человеков, потерявшийся в ясном лесу среди прямой дороги. Не он ли сидит с тобою рядом сейчас и даже не смотрит в твою сторону – он недостойный тебя, недостигший тебя, непонявший тебя, нерассмотревший тебя, нелюбивший тебя, нехотевший тебя, неполучивший тебя, невозбудивший тебя, незаполнивший тебя, невзявший тебя, непроникший в тебя, неизливший в тебя, в тебя, в тебя, в тебя. Пальчиком в колечко, сукин он сын, пальчиком в колечко, в сеточку из колечек, в переплетение пружин, в скрип и стон кушетки, пальчиком, пальчиком, пальчиком?

 

11.

- Проще всего с Лизой и Боней, - я продолжал размышлять в своей комнате, раздевшись и усевшись на матрас, - Анима и Анимус, прямо как по учебнику. Не дом, а полный набор архетипов.

Меня не покидало ощущение, что розыгрыш продолжается – папа был похож на сумасшедшего и, конечно, то, о чем он говорил, однозначно свидетельствовало в пользу его скорого суицида, но, другое дело, он точно понимал, зачем он всё это говорит. Странная реакция Бони, аутизм Лизы и Анна, погруженная в другое пространство – ах, как она невозмутимо нахваливала своё рагу на фоне произносимого им бреда – отстраненность Эльзы... И где же тот пастор, о котором они говорили? И кто меня пригласил, в конце концов, уж не сам Эдуард? Но зачем? Свести и меня с ума? Неужели в этом-то и состоял их заговор с профессором? За что он меня так ненавидит?

Я смотрел на люстру и потолок, потихоньку проваливаясь в сон. Но спал я недолго. Меня разбудила страшная догадка, что именно этой ночью всё и решится.

- Ведь они все – сумасшедшие!, - сказал я вслух, и встал с кровати. Надо было немедленно и незаметно проверить, кто из этой чертовой семейки где сейчас находится.

Одевшись, я медленно спустился по лестнице и вышел во двор, чтобы прокрасться к флигелю Эльзы. Если моя догадка была верна, то в ее постели сегодня ночью должна была спать Лиза. Но Эльза спала одна – я смотрел на нее через окно и видел, что она снова лежала как мертвая, веки плотно сомкнуты, губы сжаты. Сжаты и никакого шрама. Шрам исчез. Линия рта и больше не было никаких линий на ее лице. Удивительно.

Я тихо вернулся в дом, поднявшись к той первой комнате, где Лиза когда-то лежала на кушетке. Приоткрыв дверь, я увидел зеркало, и, мне показалось, что я вновь вижу в зеркале ее обнаженную ногу, но, заглянув вовнутрь, я увидел только голый матрас на железной кушетке. Он был продавлен, словно кто-то лежал на нем совсем недавно, но в комнате никого не было.

Я вышел в коридор и увидел тонкую полоску света из приоткрытой двери в соседнюю комнату, где, кажется, жил зять. То, что я увидел, потрясло меня – Боня сидел на своей кровати абсолютно голый и католический священник в рясе и колоратке, похожий на него как близнец, поставил обутую ногу ему на голое колено, а Боня нежно развязывал шнурки. Я отшатнулся от увиденного и не решился заглянуть еще раз. Мне показалось, что что-то вытолкнуло меня за грань реальности, потому что именно об этом и говорил Эдуард на ужине.

Эльза, вот кто поможет проверить мне, в реальности ли я или в галлюцинации! Я снова выбежал к ее флигелю, подошел к окну, но на кровати никого не было. Постель была смята, словно на ней спали, но на подушке лежала облезлая фарфоровая кукла и только. Я подошел к двери, приоткрыл ее и она оказалась незаперта. Я вошел, осмотрелся – Эльзы не было. Я замер в оцепенении.

Стук, безумный грохот откуда-то снаружи вернул меня в себя. Я выскочил в сад и увидел Анну. В распахнувшемся халате, с растрепанными волосами она остервенело била по старой железной бочке обухом топора, и тело ее с каждым ударом тряслось все сильнее. Я механически начал отступать к знакомому подвязанному дереву, споткнулся о колышек, взял его в руки, чтобы вставить обратно в землю, но – веревки на нем уже не было.

Анна прекратила стучать и вернулась в дом. Выждав немного, за ней последовал и я, продолжая машинально держать колышек. Вошел, прикрыл за собой дверь, стал подниматься по лестнице и, взглянув в окно на лестничном пролете, замер – по саду, в длинной ночной рубашке, шел Эдуард. В одной руке он держал веревку, в другой – за шкирку нес кота.

 

12.

Где  же выход? Свернуться в клубок? Укусить самого себя за хвост? Связаться в узел? Как выдавить эту пустоту из себя? Как вернуть смысл? Выход – это узел, это затянуть петлю, пока она не охватила весь мир. Тянуть, тянуть, тянуть, пока не дотянешь.

Опять одно и то же. Не соскользнешь.

13.

Утром я проснулся от крика. Кричала Эльза. Она сначала визжала, потом плакала в голос, а потом просто стояла молча, прикрыв рот рукой. По щекам лились до неправдоподобия крупные слезы.

Папа стоял посреди домочадцев, замерших во дворе перед повешенным котом, и разглагольствовал в обычной своей манере. Во всяком случае, когда я спустился к ним, Эдуард вещал: «Он так часто сворачивался клубком, притворяясь большой петлей, сворачивая в узел с задними лапами собственный хвост, что это закономерный исход. Его смерть сплотила нас больше, чем его жизнь. Тем более, что вряд ли это было смертью – он ушел в иные, прекрасные миры, и ближе к нам теперь, чем когда-либо».

Я не удержался и, коснувшись рукой его плеча, шепотом спросил: «Зачем вы повесили своего кота?».

- А зачем вы повесили ворону?, - спросил он в ответ, не понижая голоса.

- Это вы меня пригласили сюда?, - я пошел ва-банк.

- Мы оба здесь приглашенные, - тихо ответил он, опустив глаза. – Так же, как и кот.

Неловкую паузу разрушила Анна. Она взмахнула кухонным ножем, с которым пришла на крики Эльзы, перерезала веревку, положила кота под садовую лестницу, где он был повешен, и прикрыла его тряпкой.

- Это большее несчастье, - развела руками она, - но мы ведь уже не можем на это повлиять? Так что надо жить дальше. Если понадобится, разрезать и зашить, но жить дальше. Сегодня после обеда мы все уезжаем на пикник – Эдуард давно просил нас об этом. Думаю, самое время уехать из дома на несколько дней.

Эдуард повернулся к жене и довольно улыбнулся. Эльза наконец опустила руку от лица и я увидел, что шрама действительно больше не было.

 

14.

Далекая дорога, да всё по кругу. Куда не пойди, туда же вернешься. Сплошные круги в сегодня, во вчера, в завтра, и быть бы им кругами, когда б не узлы, а, значит, всё в спирали и узелок на той спирали выход. Всё сужается, но всё обретает смысл.

Если не я, то кто? Кто остановит это? Бесконечное расползание собственной жизни? Разрастающуюся пустоту? Время собрать ее обратно, стянуть, найти узел, которым поставить точку. Вернуться к самому себе.

 

15.

Я хохотал как ненормальный, расчесываясь перед зеркалом. Я оделся, собрал вещи, я был готов ехать на пикник, но, взглянув на себя в зеркало и проведя расческой по волосам, вдруг всё понял. Я ведь всё увидел еще раньше, тогда на ужине, когда Эдуард смотрел на кота под столом, а я просто под стол. Муж – не мужчина, патер – не мужчина, а ты, Лиза, ты не женщина, улыбайся теперь, а веревочка-то уже из тебя сползает, из уголка губ к подбородку, дернем за нее, а? Может, дернем? Мистика, говоришь? Бы-то-ву-ха! Морда. Как он на меня посмотрит, профессор этот, когда я всё об вас расскажу. С этой своей усмешечкой. Патерасты. Да здравствует пикник! Да здравствует «разрезать и зашить!».

Лиза вышла из дома об руку с Боней. Шляпка была ей к лицу, но откуда-то взявшийся шрам, тянувшийся к подбородку от уголка губ, заставлял отводить от нее взгляд. Они сели в пролетку вдвоем и поехали спокойной, лесной дорогой, слегка покачиваясь и не глядя друг на друга. Католический священник, как две капли воды похожий на Боню, присоединился к ним на опушке леса и сел третьим.

Эдуард уже ждал на веранде. Сидя в кресле-качалке, он сцепил руки и раскачивался, монотонно бормоча себе под нос о своей ненависти к жизни, к зятю, к жене, к дочке, к Эльзе и даже к повешенному коту, который-то нашел свой выход.

Анна готовила, Эльза накрывала на стол, случайные гости бродили вокруг небольшого домика в лесу – а, может, это был тот же самый дом, просто в другом времени?

За ужином Эдуард почти все время молчал. Боня был оживлен и весел, Лиза шутила с матерью, а патер налегал на вино.

- Вам колоратка не мешает кушать?, - спросил он священника. – Вот вы знаете, мне теперь кажется, словно я тоже одел колоратку, но не на шею, а внутри, прямо в горло – не могу ничего съесть, что-то сужается. Может быть, скатаю еще хлеба, вдруг получится.

Спустя час, когда Эдуард вышел, он увидел на веранде священника. Тот облокотился об перила, его тошнило.

- Я давно хотел вас спросить, - сказал Эдуард, - не мешает ли вам колоратка блевать?

Священник промолчал.

- Я вижу, как ты сидишь. Я вижу тебя, - начал бормотать папа, спускаясь с веранды. - Я знаю, что ты сейчас не с ней, ты сейчас с другим. Я вижу, как ты тянешь, притягиваешь, вертишь, навязываешь, завязываешь, затягиваешь. Я ненавижу тебя. Ты пустое место. Ты пустота. Сгусток пустоты, часть моей петли, пусть она затянется на твоей шее, хоть ты этого и недостоин. И не спасет тебя колоратка, как не спасла его. Грязный извращенец. Мерзкая аморфная тварь. Слизняк. Бесформенный сгусток плоти, пожирающий ее время и обладающий ее телом.

Темнело. Он оглянулся назад, веранда была уже далеко, но даже отсюда он чувствовал, как патер вглядывается ему вслед.

- Семейные узы связывают людей, а когда людей много, то они их как бы навязывают друг на друга, - сам себе сказал папа. – Получается такая сетка из семейных уз, а на сетке этой можно и попрыгать, и улечься, свернувшись калачиком. В семье мы все узники, все одной веревочкой повязаны.

- Она никогда ничего не вязала, не любила, - он продолжал говорить себе под нос, углубляясь в лес. - В семье этим обычно занимался я, по-хозяйски, знаете. Деревце подвязать. Это ведь вот как – лежит как змея на полу веревочка, ты ее за хвостик поднимешь, слева петля и справа петля, одну на колышек, одну на дерево и, как у шумеров, 0 два 0, все одно, то есть. А у нее уже булавочка готова, там ведь также, только уже готово и собрано в столь – две петельки, посредине два штыря. Зачем ей вязать? Я здесь у нас вяжу. А она защищается, булавочка – как две петли против одной петли.

Бормотание было почти бесконечно, но оно стихало и прекратилось совсем, когда фигура Эдуарда слилась с темными деревьями, мимо которых он брел. И короткий булькающий звук оказался последним, что услышал на своей веранде пастор.

 

16.

Опять одно и то же. Начало и конец, бесконечность выноса, узел и твои шаги мимо церкви, откуда его вынесут мертвым, приведут тебя к нему живому. Где ты оказываешься, сужая мир до его сути? В другом ли времени и в другом мире? А что можно сдавить в нем? Ты думал, соскользнешь?

Скоро ты станешь продолжением моей петли, куда же ты бежишь, таща меня за собою?

Опять  одно и то же. И, кажется,  с теми же. И кончится также.

 

Comments (0) Trackbacks (0)

No comments yet.


Leave a comment

No trackbacks yet.